Ангелина Поплавская: «Жить одной — большое удовольствие»
Ангелину Поплавскую трудно не заметить хотя бы потому, что она обладает яркой внешностью. А полюбили актрису после сериалов: «Дылды» о женской волейбольной команде, «Противостояние» и «Молодежка. Новая смена». Мы поговорили об уверенности в себе, красоте и комплексах, а также о том, почему она не любит конфликты. Об этом и многом другом — в эксклюзивном интервью журналу «Атмосфера».
— Ангелина, после целой смены, да еще с задержкой, вы не перенесли интервью. Вы такая обязательная или дело в вашей энергетике?
— Да, я очень ответственная и обязательная, не люблю людей, которые бросают слова на ветер. Мне неприятно, когда заставляют ждать, долго не отвечают или опаздывают. Я сразу понимаю, что с таким человеком будет сложно. Во мне дисциплину воспитали родители и Школа-студия МХАТ. И это, на мой взгляд, одна из очень важных черт для актера, нужных для того, чтобы состояться и быть успешным.
— Где вы сейчас снимаетесь, если не секрет?
— Это исторический проект, XIII век. Мне интересно сниматься даже с точки зрения антуража: деревянные срубы, глиняная посуда, работа с лошадьми. И мне хотелось попасть в проект, где бы я приезжала на площадку, надевала сарафан или рубаху и вообще не думала о гриме-костюме.
— Кстати, вы говорили, что с удовольствием в реальности оказались бы в Средневековье. Но ведь это ужасные условия, болезни, отсутствие медицины, короткая жизнь...
— Даже если бы это была короткая жизнь, я бы с удовольствием туда попала. Думаю, скакала бы на коне, была бы такая степная птичка.
— Вы вообще отчаянная. С высокой температурой в ледяную воду лезли на съемках, увлекаетесь всеми экстремальными видами спорта.
— Про температуру — это та же обязательность. Мы не прописывали каскадера и дублера в договоре, потому что я хотела все сделать сама. И вот накануне дня с этой сценой я заболеваю. Ну и что теперь делать? Отменить съемки проблематично. Я обещала — ныряю. Клин клином вышибают, решила. Опять же мне тогда было двадцать два года, а сейчас двадцать девять, и я уже, наверное, так бы не поступила. Раньше я отказывалась от каскадеров, с годами поняла: зачем рисковать и тратить силы на то, что за тебя могут сделать профессионалы? Чтобы кому-то что-то доказать?
— Прочла, что вы абсолютно неконфликтны. Но ведь тогда приходится постоянно идти на компромиссы.
— Меня друзья и знакомые называют лисой. Я действительно стараюсь обходить конфликты стороной и аккуратно получать то, что мне нужно.
— А когда что-то очень возмущает или обижает?
— Бывает и такое, но мне даже сложно играть сцены с жестким конфликтом, потому что в жизни я этого избегаю и не повышаю ни на кого голос. Когда ведут себя по-хамски, я не буду разговаривать дальше, потому что долго от этого отхожу и переживаю. На днях после сцены, где надо было кричать и ругаться, я аж до следующего обеда не могла это неприятное чувство отпустить. Если я вижу, что кто-то с кем-то сцепился, могу еще спасателем побыть и попытаться спокойно расставить все точки над «i». Правда, однажды в первый съемочный день у меня случился глупый конфликт. Мы долго спорили с гримером по поводу раны — успела ли моя героиня ее обработать и заклеить пластырем. Я никак не могла принять их точку зрения и в моменте бросила сценарий на пол и сказала: «Я не буду в этом сниматься». Все были в шоке, но я быстро отошла, со мной согласились, и мы потом еще над этой ситуацией посмеялись. А на следующий день агент говорит: «Ангелина, мне рассказали, что вы устроили сцену». Там еще пошла фантазия, что я чуть ли не в режиссера этот сценарий бросила. Хотя режиссера не было в тот момент в комнате. И она удивилась: «Это вы так можете?!». (Смеется.)
— Что вам сложнее всего дается в кино, не в смысле профессии?
— Для меня самое сложное — ожидание, неизвестность, непредсказуемость, потому что даже когда тебя утверждают, еще находишься в подвешенном состоянии до первого съемочного дня. А недавно я стала свидетелем того, что сняли с роли актрису, которая сыграла десять смен. Поняли, что она не подходит. Поэтому с тех пор я даже на десятый день не расслабляюсь. Еще я очень волнуюсь перед примерками костюмов и пробами грима, получится ли договориться с художниками. Приходится иногда настойчиво объяснять свою точку зрения, понимая, что меня сейчас просто возненавидят. Но через три-четыре дня у нас уже прекрасные отношения. Вообще кино — сплошной компромисс.
— В этом смысле больше проблем с современными фильмами?
— Да, с историческими проектами все гораздо проще, потому что это действительно работа художника, его видение, и я туда не лезу. В современном же материале бывает, что героиня прописана роскошной женщиной, но я в этих костюмах чувствую себя колхозницей, и мне это мешает, так как я часто отталкиваюсь в работе от внешнего образа.
— А в обычной жизни вам важно, как вы выглядите?
— Когда меня только начали узнавать, я не могла выйти за хлебом без макияжа и прически, считала, что должна всегда стильно одеваться — я же актриса, надо соответствовать. Сейчас проще к этому отношусь, может быть, еще потому, что в последнее время играю девушек, которым не так важен их внешний вид. А я очень часто живу как мои героини. Начинаю сниматься и тут же такую одежду покупаю, такую же прическу делаю. Потом еще месяц или больше, если нет других проектов, существую немножко в этом образе.
Вообще сегодня мне комфортно быть без макияжа, в толстовке, джинсах, кроссовках. Бывают ситуации, когда в пять утра выходишь из поезда, никакая, и тебя уже ждут у вагона: «Можно с вами сфотографироваться?». И я начала понимать, что вот какая я есть, такая и есть. Ну вот в пять утра все люди так выглядят. Мне мой сон важнее этой красоты. Хотя я восхищаюсь людьми, которые всегда в форме. У меня был проект, где мы работали с пяти утра по двенадцать часов с одним выходным. И девушки-гримеры приезжали со стрелками на глазах, с прическами.
— Вы не боитесь говорить про себя без лишней скромности, что уверены в своих силах и в своем таланте.
— Просто я думаю, что есть неоспоримые доказательные факты, прежде всего в виде моей фильмографии. Но если кто-то скажет, что я бездарная, не буду спорить. В институте я кому-то что-то доказывала, а сейчас уже не хочу. Я просто делаю свое дело и счастлива, что занимаюсь именно этой профессией. Даже не считаю, что работаю. Каждый съемочный день — часть моей жизни. И здорово, что она не просто была прожита, а осталась в материалах. Я не расхваливаю себя, посмотрите, как я это сыграла, какая я. Просто всегда говорю, что если вы сами в процессе будете получать удовольствие, то это уже будет талантливо.
— Ну нет! Графоманы и люди без слуха получают от процесса колоссальное удовольствие...
— Бывает и так, конечно. Но когда я слышу, что кто-то фильмы с собой вообще не смотрит, во-первых, не верю, мне кажется, люди лукавят. Во-вторых, если ты не смотришь и совсем не нравишься себе, почему другие должны это смотреть?
— Валера Гаркалин мне когда-то рассказывал, что на съемках «Каталы» (его первая главная роль) Сергей Бодров показал ему первые сцены и спросил, как он себе. И Валера сказал: «Да я в восторге!». На что Бодров засмеялся: «Ну ты нахал!». Есть самоеды, каким был Гафт, но это редкость.
— Это не значит, что я всегда собой довольна. Если я не сделала то, что могу, мне очень плохо от этого. Я педант и всегда стараюсь доточить до конца. Все режиссеры сейчас любят актеров, которым не надо особо ставить задачи и что-то объяснять. Я сама такая, но мне очень нравится, когда я представляю себе, как сцену играть, а режиссер предлагает кардинально другое. Вначале думаю: «Нет, это не получится», а потом через себя переступаю, и в этом новый рост — оказывается, я так могу. Дмитрий Иосифов прямо во время сцены может сказать: «А сыграй вот это, переговори вот так». Мотор идет, и у меня нет времени подумать. Я прыгаю в омут с головой. И это по-живому выходит. Я благодарна Дмитрию Владимировичу, что он умеет выбить актера из колеи, с его заученной интонации. Хотя разные есть артисты. Читала, как Юра Борисов и Даня Воробьев снимались в «Уроке». Если Юра — интуит, бросается в предлагаемые обстоятельства, то Дане надо, наоборот, разобрать каждую букву, что она значит, какой подтекст. Я ближе к школе Юры.
— Вы оптимистка?
— По крайней мере, стараюсь такой быть, потому что тяжело с человеком, который всем недоволен. И я в последнее время начала ограничивать общение с пессимистами. Я сначала пытаюсь помочь, а потом понимаю, что не вывожу, потому что хочу примерить на себя, что человек чувствует. Вчера на площадке услышала, как один актер сказал про синдром радости. И мне так понравилась эта формулировка. Хочу болеть им.
— Вы сейчас спокойно говорите и о том, что красивы. Никогда не было комплексов по поводу внешности?
— Ну как не было? И было, и есть. Я не могу сказать, что на сто процентов принимаю свое тело, внешность. И спортом постоянно пытаюсь заниматься, потому что не уверена, что довела фигуру до идеала. В четвертом классе я носила очки и плакала, что на меня не обращает внимания ни один мальчик, со мной никто не дружит — такая я страшная. А бабушка и мама говорили: «Ты же такая красивая, посмотри на себя». Я смотрела и видела кудрявого очкарика. И бабушка мне сказала: «Подожди, ты вырастешь, у тебя еще отбоя от женихов не будет». А я не верила.
— Наверняка так и случилось. Когда поняли, что бабушка права?
— Внимание пошло, наверное, с института. А вообще уверенность в своей внешности появилась со съемками, потому что камера меня все-таки любит. (Улыбается).
— А почему у вас к концу школы возникла мысль о стоматологии, кто-то в семье — зубной врач?
— Нет, никто не имеет отношения к медицине. Просто родители говорили, что стоматологи хорошо зарабатывают. (Смеется.) Смешно, но началось с того, что я сама себе все молочные зубы вырвала.
— За веревочку к двери привязывали?
— Расшатала и пальцем вытащила и дома к тренажеру привязывала ниточку, отходила и вытягивала зуб. Я сама себе уколы делаю. Все боятся наркоза, а я перед операцией вообще спокойно спала, да еще попросила на видео записать, как меня в него будут вводить.
— А девочка была такая послушная, что занималась биологией с репетитором, готовилась в медицинский институт, хотя ей это совершенно не нравилось?
— У меня не было почти до конца одиннадцатого класса четкой мысли о том, чем я хочу заниматься. И вот учитель по биологии, репетитор, мудрая восьмидесятилетняя женщина, сказала: «Ангелина, ну я же вижу, что тебе это все не нравится и тяжело дается (а я не любила ни химию, ни биологию), поговори с родителями». Но я думала: «Как я поговорю? Меня же не поймут». Наверное, да, я была послушной, и какой-то страх существовал.
— Родители такие строгие?
— Мне казалось, что да. Потом они мне сказали: «Иди, поступай куда хочешь. Не поступишь — твоя проблема». Я была, конечно, удивлена и поняла, что родителей не стоит бояться. На самом деле, они всегда на моей стороне и за мое счастье.
— А тогда не было хотя бы с мамой нежных, доверительных отношений?
— У меня очень доверительные отношения и с мамой, и с папой. Это, наверное, не боязнь была, а желание не разочаровать, я хотела, чтобы они мною гордились, чтобы я приносила им только радость и счастье. А когда я призналась, что хочу стать телеведущей или актрисой, мама сказала: «Актрисой, наверное, интереснее».
— Но вы не занимались в театральной студии?
— Нет, только играла в Центральном доме культуры в новогодней сказке Снегурочку. Но у нас было школьное телевидение. Я все придумывала, монтировала, и каждую неделю выходили новости: «С вами я, Ангелина Поплавская...». И я все городские мероприятия вела. Очень четко запомнила фразу одной учительницы: «Куда ты вообще собралась? Твои родители ходят по земле, а ты собралась в небо». Конкурс был человек двести на место. Юношеский максимализм. Даже не сомневалась, что поступлю. Мама со мной ездила. На прослушивания надо было записываться, занимаешь очередь и получаешь свой номер. Мама в четыре-пять утра у вуза была, вела списки. И я всегда оказывалась в первой-второй десятке.
— Вас сразу отметил Золотовицкий, ваш будущий мастер. И вот такая трагедия в этом году...
— Это неожиданно было, безумно тяжело. Когда уже начали говорить о том, что Игорь Яковлевич болеет, я ему написала в смс слова поддержки и благодарность за все, что он сделал для меня в профессии. И у меня такое приятное голосовое сообщение от него осталось, как он гордится мной. Я после выпуска ни разу не заходила в Школу-студию. Во мне какой-то страх до сих пор сидит, что я не оправдала надежд. Я же в театре не служу. И вот после ухода Игоря Яковлевича мы отмечали его юбилей, все ученики собрались на сцене МХТ, потом в Доме актера. Мы про него говорили, и было ощущение, что он с нами. Не верится в этот кошмар до сих пор. Такой молодой, жизнерадостный, добрый...
— А годы в институте были целиком годами счастья?
— Да, хотя неуверенность в себе все четыре года была. В нас воспитывали стержень, характер, умение не зависеть от критики, потому что это жесткая профессия, в которой нельзя быть нюней, ты каждый день можешь получить подзатыльник. Но когда мы стали показываться в театры и семь моих однокурсников взяли в МХТ, а меня нет, было очень тяжело. А на четвертом курсе кто-то снимался, а я на один кастинг, другой, и все мимо. Потом брали в театр «Школа современной пьесы», но начались съемки — большая роль в сериале, она дала понимание, что такое кино, как в нем существовать. Я пришла и забрала трудовую книжку.
— Что сегодня у вас с личной жизнью?
— Сейчас я ощущаю радость от того, что у меня никого нет. Моя нервная система в порядке, я чувствую себя очень хорошо, спокойно. (Смеется.) А глобально, конечно важны семья, дети.
— А серьезное чувство вам знакомо?
— Разное было: и неразделенная любовь, и взаимная, и переживания. В общем, есть понимание, как играть любовь.
— А жить одной вам нравится?
— Это большое удовольствие. Есть люди, у которых все время музыка играет или фоном телевизор работает, я люблю сплошную тишину. После смены в идеале — приехать, умыться, поесть и лечь спать. Я не хочу в эти моменты ни с кем общаться, потому что целый день и так разговариваю. И в этом уединении сейчас испытываю настоящее счастье. (Улыбается.)